ПРОЕКТ “КОНСТАНТА”- ПОСТСКРИПТУМ

 В каком бы то ни было месте, откликаясь на реальность, под покровом  пластических форм я  взываю  к  пульсирующей  сердцевине  самоощущения  к  первородной  стихии  метафизического  существования,  что  совпадает иногда  с  философским  отношением  к миру. Но в  треклятом  месиве  трехмерного  пространства,  выбираешь  только   сизифов  труд,  как  подтверждение  своей свободы,  достоинства  и  временного  спасения. От метафоры к метафоре пред глазами  вознес вещественную имитацию спичек, группируя ими полосу Мебиуса. При этом  я обрываю ее бесконечную изворотливость прототипом крупного плана. Увеличение привычных вещей до невероятных размеров превращает их в смысловой знак. Конечно, можно было бы сказать, что идея заключается в отсутствии идеи, но ее воплощение сообщает нам мироощущение, грань которого отождествляется в художественном объекте. Это становится природой духовного постоянства, которое   словно математическая точность определило название проекта “ Константа “.

В открытом измерении,  как  концептуальный  исток,  “Константа” отождествляет  в нашем  воображении единицу соотношений между  рождением  и умиранием. Инспирировав исходный объект конкретным формообразующим материалом, оставив ему естественные свойства  -  фактуру, цвет,  древесную  выженность, чёрно-белую значимость  света  и  тени,  плотную  сухость и  водянистый покой,  вдавленная коррекция    образа  опоясывает  конструктивистскую ребристость  на  пересечении кулуарной пустоты   заводских помещений, привнося пластическую ясность иного откровения. Нарекая новое сочетание  актуальным  и интуитивным  высвечиванием,  обращаясь  к зрителю, художник  невольно,  волей  судьбы обусловил  визуальный  захват,  касаясь   внутренней  меры  пиршества или аскетизма своего  духовного состояния. Вовлекая субстанцию  драматичного  контекста,  Андижанских,  Бишкекских,  Чимкентских   или  Центрально азиатских  событий  2005-2006 года,  моя память концентрирует  почти бутафорский плод  рукотворной арены цикличных движений. Находясь  в  экзистенциальном  безумии, мы способны  оттеснить  будничную  репрезентацию невидимого времени, извещая  сегментное изменение в колее инстинктивных  переживаний.  Тут на подступах отчуждения мы творим  абсурд с  ярко выраженной   жертвенностью, и  этим   самым  подпитываем  темный  механизм  нашего выживания.   Отдавая  дань заброшенной  иерархии тишины или  бугристой конвульсии  мусульманских  могил, в промельках перманентных  мантр,   наталкиваясь  на  перформанс аналогий   на  обугленное  острие  инсталляционного тела, отмечая,   стимулирую сдвоенное  понимание. Это  гипертрофированные  размеры  спичек, которые несут  некий символ сожженных  человеческих  душ, а  также  утилитарное  повествование  предметности возведенное в  ранг  масштабных  несоответствий.  

Цепляясь  за  флюгер  упакованного века,  мы  балансируем  в искривленном противоречии,  позволяя быть ускользающему  постоянству одноименным  текстом, на  периферии    бытия.  Проповедуя  в искусстве безумное безволие и волю к созиданию, я  предвещаю смутный ком  некоммуникативного  понимания.  Отрывистый выпад  моего сознания   сковывает эманацию ближних  развалин,  идентифицируя эту  реальность,  по  принципу  психологического  напряжения,  где из  конкретных  частиц  осеняющих  мгновение,   составляется   каждый  раз другое  прочтение.   Тем  самым, приковываю  себя  к  интуитивному   взаимодействию  с  дефиницией  провидения,  разрешающая   всколыхнуть  устоявшийся  сонм сновидений,  но  порой  брутальная  подчеркнутость  артистизма  может  привести  к  проблескам    сценической ангажированности (имею в  виду  московского  художника  Олега  Кулика). Проистекание   переименованных  вещей  в  какой-то  момент   останавливается,  образуя  вакуум,  словно на краю Бекетовской  пьесы “Конец игры”. Стилистическое намерение снижает  занавес вкусового  сканирования, приближая структурное  обитание  художественного  объекта  к  бессловесному  наитию. Собственно говоря, приблизившись к неоштукатуренной стене,  мы  форматируем наше упоминание, используя  рикошет впечатлений в данном месте. Бесцельный  алогизм  на  пороге  эволюции  взывает  первопричинный клик  отражать окружающую невнятность.  Это подобно фильму Тарковского “Сталкер”, местность хранит ракурс безмолвия, врезая  психологическую твердь в будущий саркофаг нашего обитания. В промежуточном основании уже напольная живопись под слоем остекленевшего пластиглаза стелет печать ИЗО-топных  мерцаний.  Создание винтовой полосы длиной 10 метров, состоящей из деревянных  брусков,  настраивает  мыслимое повествование на  зигзаг  условной эмпирики ДНК.  Используя  зримую  массу  деталей, в  которой  поверхность  повинуется повторять  зеркальный  выверт обратной  плоскости, в  одностороннем  усилии  в  зазывании  молодого  старьёвщика  воздух  озвучен  вибрирующим  эфиром   вьющегося  южным  витком  неореализма. Предполагалось,   вслед за этим, спровоцировать некий ритуал, а ритуал  в театрализованную риторику, которая будет олицетворять себя зримыми инсинуациями похожими на похоронный фарс  дадаистов. Здесь публика, по ее настроению, должна  была  перемещаться  за повозкой.  Таким образом, я  хотел осуществить  благосклонное  перекидывание визуальной  цитаты из прошлого столетия (правдоподобие кадра  французского  режиссера Делюка ) в  предстоящее время. Наблюдая как бы со стороны за происходящим,  плотность радужной  оболочки сопровождала  бы по кругу спины идущих  людей. Эта  сценическая фотогеничность вынуждает участвовать взгляды, растрачивая безотчетную вспыльчивость, апробируя  непреклонную явь ситуативной непредсказуемости. Уподобляя  умозрительный хаос окружающей  точности, подспудное запустение бумажной утвари, скомканной на ее изгибах,  перетекает  в виртуальный хронометраж поведения.  Незыблемая  схоластика  старения,  изнашивает жизнь  поиском противоречивой натуралистичности, тут вновь возникает неизменная протяженность, которая толкает нас к завершению,  наверное,  того  самого спасительного круга.

Усеинов-Штрунц
Ташкент 2006 год.